– Что теперь будет только? – проговорила Ульяна Ивановна, с ужасом наблюдая за происходившей с доктором Великановым метаморфозой.

Тот пожал плечами.

– Об этом, Ульяна Ивановна, мне известно столько же, сколько и вам. Да и, в конце концов, это не так уж интересно: два безоружных старика, если даже погибнут, хода войны не изменят.

– Как же так неинтересно, Арсений Васильевич? – возмутилась Ульяна Ивановна. – Очень интересно. И старики совсем разные бывают. И вовсе незачем нам с вами на рожон лезть. Уж вы там старшему-то ихнему объясните, что, мол, мы народ медицинской специальности по мирной женской части.

– Мирной специальности, а сын – подполковник?

И доктор Великанов окинул Ульяну Ивановну таким взглядом, как будто она с головы до ног была увешана гранатами, пистолетами и кинжалами.

– Но дело сейчас даже не в том, что я не признаю термин «мирная специальность», – продолжал доктор, – а в том, что я сейчас принципиально не желаю разговаривать на немецком языке. Как вы не понимаете, что это унизительно?

– Ну, а если по-русски спрашивать станут?

Доктор подумал и ответил:

– Тоже не желаю.

– А ежели пистолет наставят?

– Пусть. Тем больше оснований для молчания.

Ульяна Ивановна вздохнула.

– Если каждый так рассуждать начнет, ужасно много убитых будет и совсем докторов не останется.

И она всхлипнула так жалобно, что доктору Великанову стало больно, и он решил найти такую форму непримиримости к врагу, которая не расстраивала бы Ульяну Ивановну.

– Хорошо, – сказал он, – по-русски я буду отвечать, но только то, что найду нужным. Что же касается немецкого языка, то я его позабыл.

Беседуя таким образом, они подошли к крыльцу Больше-Полянской школы, где разместилась немецкая комендатура. Первое, что они увидели там через окно, была большая голова обер-лейтенанта Густава Ренке.