Постепенно успокаиваясь, Ульяна Ивановна переходила к более деловым мыслям:

«Придется по селу пройти, может, где молочка промыслю, а то придет голодный… А что с селом сделали, изверги! Половину выжгли… Шпана проклятая!.. И погадать-то теперь нечем… Ох, судьба наша военная!..»

Нож плохо соскребывал въевшуюся в пол грязь, и это навело Ульяну Ивановну на соображение иного порядка.

«Уж эти мужики!.. И все едино, что доктор, что плотник – одинаково неряхи, за собой присмотреть не могут. Чуть закурил – и на пол… А что с Арсением Васильевичем делать, ума не приложу. Обстирай его теперь без мыла… Вот уж что правда, то правда: теперь своими глазами видела, какая бывает чума коричневая…»

За работой и подобными рассуждениями остаток дня прошел незаметно. И когда вечером Василий Степанович с доктором пришли домой, оба были поражены необычайным зрелищем. Ульяна Ивановна сидела на скамейке среди чисто прибранной хаты и заливалась горькими слезами. На ее коленях лежала виновница горя – варварски изуродованная докторская шуба.

Доктор Великанов, намеревавшийся затеять со своей спутницей неприятный разговор по поводу злополучной находки в кармане плаща, был обезоружен, даже растроган, и решил перенести объяснение на другое время.

Он даже постарался успокоить Ульяну Ивановну, сказав ей:

– Да что вы, Ульяна Ивановна, расстраиваетесь? Это же пустяки.

На что она сквозь слезы ответила:

– Какие же пустяки, Арсений Васильевич? Может быть, вы какой особый календарь знаете, а по-моему, зима-то не за горами – медовый спас завтра. И вовсе это не пустяки, чтобы главные доктора без воротников ходили.

Доктор Великанов не без горечи возразил: