Его никто не звал и не потчевал. Стоит лодочка, причаленная к берегу, и покачивается; давно я не катался, - смерть захотелось мне ехать домой по воде. На берегу несколько мужичков лежали в синих кафтанах, в новых поярковых шляпах с лептами; выпивши, они лихо пели песни во все молодецкое горло (по счастию, в селе Поречье пе было слабонервной барыни). "Позвольте, мол, православные, лодочку взять прокатиться до Раздершнина", сказал я им. "С нашим удовольствием, мы-де вашего батюшку знаем. Митгох, Митгох, отвяжь-ка лодочку-то, извольте взять", - и М-итюх, несколько покачиваясь и без нужды ступая в воду по колена, отвязал лодку, я принялся править, а Левка грести; поплыли мы по Оке-реке. Между тем смерклось, месяц взошел, с одной стороны было так светло, а о другой черные тени берегов, насупившись, бежали на лодку. Поднимавшаяся роса, словно дым огромного пожара, белела на лунном свете и двигалась по воде, будто нехотя отдираясь от нее.

Левка был доволен, мочил беспрестанно свою голову водой и встряхивал мокрые волосы, падавшие в глаза. "Сенька, хорошо?" - спрашивал он, и когда я отвечал ему; "Очень, очень хорошо", - он был в неописанном восторге. Левка умел мастерски гресть, он отдавался в каком-то опьянении ритму рассекаемых воли и вдруг поднимал оба весла, лодка тихо, тихо скользила по волнам, и тишина, заступавшая мерные удары, клонила к какому-то полусну, а издали слышались песни празднующих поречан, носимые ветром, то тише, то громче.

Мы приехали поздно ночью, Левка отправилвя с лодкой назад, а я домой. Только что я лег спать, слышу - подъезжает телега к нашему дому. Матушка она не ездила на праздник, ей что-то нездоровилось, - матушка послушала да говорит:

- Это не нашей телеги скрып - стучат, треба, мол, верно, какая-нибудь.

- Не вставайте, матушка, я схожу посмотреть, - да и вышел, отворяю калитку, пореченский голова стоит, немножко хмельный.

- Что, Макар Лукич?

- Да. что, - говорит, - дело-то неладно, вот что.