- Какое дело? - спросил я, сам дрожу всем телом, как в лихорадке.
- Вестимо, насчет отца диакона.
Я бросился к телеге: на ней лежал батюшка без движепия.
- Что с ним такое?
- А бог его ведает, все был здоров, да вдруг что ни есть прилучилось.
Мы внесли батюшку в дом, лицо у него посинело, я тер его руки, вспрыскивал водой, мне казалось, что он хрипит, я уложил его на постель и побежал зa пьяным портным; на этот раз он еще был довольно трезв, схватил ланцет, бинт и побежал со мною. Раза три просек руку, кровь не идет... я стоял ни живой ни мертвый; портной вынул табакерку, понюхал, потом начал грязным платком обтирать инструмент.
- Что? - спросил я каким-то не своим голосом.
- Не нашего ума дело-с, экскузе [извините (от фр. excusez)], отвечал он, - а извольте молитву читать.
Матушка упала без чувств, у меня сделался озноб, а ноги так и подламывались.
II
После смерти отца матушка не препятствовала, и я выхлопотал себе наконец увольнение из семинарии и вступил в Московскую медико-хирургическую академию студентом. Читая печатную программу лекций, я увидел, что адъюнкт ветеринарного искусства, если останется время, будет читать студентам, оканчивающим курс, общую психиал рию, то есть науку о душевных болезнях. Я с нетерпением ждал конца года, и хотя мне еще не приходилось слушать психиатрии, явился на первую лекцию адъюнкта. Но я тогда так мало был образован по медицинской части, что почти ничего не понял, хотя слушал с таким вниманием, что до сих пор помню красноречивое встуиление ветеринарного врача. "Психиатрия, - говорил он, - бесспорно, самая трудная часть врачебной науки, самая необъяспенная, самая необъяснимая, но зато нравственное влияние ее самое благотворное. Ни метафизика, ни философия не могут так ясно доказать независимость души от тела, как психиатрия. Она учит, что все душевные болезни - расстройства телесные, она учит, следственно, что без тела, без сей скудельной оболочки, дух был бы вечно здрав" я проч. Я уже в семинарии знал Вольфиеву философию, но совершенно ясно изложения адъюнкта не понимал, хотя и радовался, что самая медицина служит доказательством высоких метафизических соображений.