— Я не могу встречаться с этими людьми, они кое-что знают о моих французских делах.

— О чем это вы?

— Я не могу вам рассказать.

В зловещем молчании стало слышно, как неистово стучит сердце Клесанта, и хотя дверь была теперь закрыта — все равно сквозь нее проникали голоса. Они приближались. Незнакомец ринулся к окну и попробовал вылезти наружу. Он метался туда-сюда, растеряв всю свою свежесть, и хныкал:

— Спрячьте меня!

— Некуда.

— Но здесь должен быть…

— Только потайной шкаф, — сказал Клесант не своим голосом.

— Никак не найду, — задыхался тот, бестолково молотя кулаками по панели. — Сделайте же это ради меня. Откройте. Они идут.

Клесант с трудом поднялся, проковылял через всю комнату к шкафу, отворил его, и гость нырнул и спрятался там, и вот как все это кончилось.

Да, так все и кончается, вот что получается из-за доброты к красивым незнакомцам и желания их потрогать. А ведь доктор Шерстихлоп, зная обо всех его слабостях, предупреждал и об этой. Он опять забрался на диван, и уже там боль пронзила его сердце и застучала в переносицу. Он заболевал.

Голоса стали ближе, и с коварством мученика он решил, что ему надо делать. Он должен выдать своего недавнего друга, сделать вид, будто это он загнал его в шкаф, как в ловушку, закричать: «Откройте, он там!»…

Голоса ворвались. Говорили о звуках какой-то скрипки. Как выяснилось, игру на скрипке было слышно в огромном доме уже полчаса, но никто не мог обнаружить, откуда доносится звук. Играли всякую музыку: веселую, печальную, полную страсти. Но ни одна тема не была доведена до конца. Всегда обрывалась на середине. Великолепный инструмент. И вместе с тем такой несносный… делающий слушателя еще печальнее, чем если бы не играли совсем. Зачем нужна (спросил кто-то) такая музыка? Уж лучше абсолютная тишина, чем бесцельно нарушать наш покой. Дискуссия оборвалась, были замечены его страдания, и знакомым рефреном послышалось: «Позвоните врачу, позовите сиделку»… Да, она подступала опять — его болезнь, обыкновенное функциональное расстройство: сердце повлияло на нервы, мышцы и мозг. Он стонал, орал, но любовь умерла последней; извиваясь в конвульсиях, он продолжал кричать: «Не подходите к потайному шкафу, там никого нет!»