Официантка кивнула, отвела их в глубь зала, посадила за служебный столик, принесла четыре кружки пива.

— Говори, чего привел, — сказал Валентин.

Он слушал Пашку, не перебивая, лицо его было насуплено. Пашка изредка бросал на него тревожные взгляды, пытаясь угадать, о чем он думает.

— Все? — спросил Валентин, когда Пашка умолк.

— Все, — сказал Пашка.

Несколько минут Валентин молча пил пиво, потом поставил кружку, вытер рот, сказал, улыбаясь холодными, близко посаженными глазами:

— Вижу ты, Косой, хочешь найти ответ на вопрос, который мучил еще Чернышевского и Добролюбова: «Что делать?» Верно?

Пашка подобострастно кивнул.

По всем признакам у атамана сегодня было хорошее настроение.

— Ну что ж, — сказал он. — Учись. Может, и из нашей банды выйдет порядочный человек. А кем хочешь быть?

— Не знаю, — признался Пашка. — Никем.

— Щенок, — сказал Валентин. — Человек должен знать, чего хочет. Иди во врачи.

— Во врачи? — расхохотался Пашка. — Ты что, шутишь? Какой из меня врач?

Валентин медленно курил, смотрел куда-то поверх Пашки. Он вспомнил себя всего в бинтах, с переломанной ногой на больничной койке. За ним гнались сразу полдюжины ментов, он убегал по крышам домов. Наверно, и на этот раз он ушел бы от них, если бы не отломилось несколько кирпичей от брандмауэра. Тогда, после падения, ему казалось, что это — все, инвалидная коляска до конца дней. Но появилась докторша — молодая, независимая, резкая. Когда она входила в палату, ему сразу становилось легче. Она знала, что он урка, подследственный, но не боялась его. Он всегда ждал ее, а когда за нею затворялась дверь, на душе у него долго было хорошо, словно кто-то погладил его мягкой нежной рукой и побрызгал одеколоном…

— Во врачи иди, Косой, — повторил он. — Военно-морская академия объявила прием. Вчера в газете читал.