В драповом пальто и сером кепи он был похож на интеллигента. Еще несколько лет назад Валентин был студентом, собирался стать учителем. За что его выгнали из института и продержали год в тюрьме — не знал никто, даже Помидора. Он выдавал себя за инженера или за научного работника и часто для маскировки носил под мышкой рулон с чертежами. Валентин физически был сильнее всех в шайке. Его боялись и слушались беспрекословно. Иногда он напивался и тогда, лежа с Помидорой в обнимку на ковре, звал:

— Косой! Душа песни просит. Уважь атамана.

Пашка медленно трогал струны гитары. Длинные руки атамана, его сутулая спина, чрезмерно широкие плечи вызывали у Пашки странное чувство — смесь восторга и брезгливости. «Орангутанг, — думал он. — А умный, черт. И голосом говорит тихим, не любит, когда пацаны ругаются. Любого перехитрит, если надо».

Дорога в жизни одна, Ведет нас к смерти она, —

пел Пашка любимую песнь атамана. Валентин негромко подпевал, а Помидора бросала на Пашку короткие восхищенные взгляды.

Воскресным утром в конце апреля, когда Пашка еще спал, мать гладила ему брюки. В кармане обнаружила три пары часов. Сразу все поняла. Схватила скалку, кинулась к сыну.

— Убью! — кричала она. — Ворюга проклятый! Чуяла душа, что бандит растет.

Пашка едва убежал из дома, а когда появился через два дня, узнал от соседей, что мать наложила на себя руки, но ее вытащили из петли и сейчас она в больнице.

Он пришел к ней в палату, сел на кровать. Мать молчала, смотрела на него, потом отвернулась к стене, заплакала. Впервые Пашка заметил, какое у нее постаревшее лицо, худые плечи, большие, в набухших венах мужские руки.

— Мам, — сказал он, трогая ее за плечо. — Выписывайся домой. Завязываю.

В тот же день Пашка разыскал Валентина и они зашли в пивную у Балтийского вокзала.

— Устрой, Люська, где никто мешать не будет, — распорядился Валентин.