У женщины, когда ей за сорок, часто появляются причуды. Но эта Анютина блажь раздражает его. Будто человеку и заняться нечем. Барство какое-то, извращенность.

В прошлом году прилетала к нему из Иркутска мать. Думал, поживет у них полгодика, отдохнет, забот никаких, в квартире просторно, комфорт. Устала за долгую трудную жизнь, а после смерти отца надоело от дочки к дочке ездить внуков нянчить. Но прожила только две недели. Не могла с утра до ночи слушать шумный разноголосый гомон, задыхалась от острых запахов, кашляла. Как ни уговаривал, ни удерживал, уехала обратно к Матвею.

Появилась у Анюты еще одна страсть — ярко одеваться. Василий Прокофьевич только ахал, увидя на жене то красную юбку, то яично-желтый плащ, то такие экзотические туфли, что все прохожие оглядывались. Будто старалась наверстать женщина то, чего была лишена в молодости.

Но, странное дело, новые качества жены, ее чудачества, если и раздражали его, то ненадолго, скорее забавляли. Иногда он чисто умозрительно пытался представить сегодняшнюю Анюту на Курилах. Он даже шутливо поделился своими мыслями с женой за утренним чаем.

— Э, нет, — засмеялась она. — Что было — то прошло. И жизнь сейчас другая и мы с тобой, Васенька, не те.

Конечно, Анюта права, изменились оба. Сколько потратил он времени, чтобы заменить директорский «москвич» на «волгу». А почему? Не престижно директору института на «москвиче» ездить. Слово-то какое придумали сволочное — «не престижно». Это Чумаков подсказал, подхалим чертов. Все он знает: что престижно директору, а что — нет. Хотя не был директором и никогда не будет.

Василий Прокофьевич вошел в кабинет. Против двери на стене висел расшитый бисером козий малахай — подарок родной сестры Глафиры к сорокалетию. Каждое утро, глядя на него, он вспоминал родителей, их старый дом, свое детство. Василий Прокофьевич прошел к окну, распахнул его настежь. С улицы ворвался обычный шум: шелест автомобильных шин, звуки водяной струи, которой дворник поливал газон, громкие мужские голоса.