Новое двенадцатиэтажное здание, в котором институт недавно справил новоселье, он увидел сразу, едва свернул на проспект Науки. Он всегда останавливался здесь, на углу, любуясь и силуэтом здания, и удобной, ведущей прямо на второй этаж, эстакадой, и блистающими на солнце огромными окнами операционных. Все операционные отделаны кафелем разных цветов и так и называются — черная, голубая, розовая, светло-зеленая. Эта идея насчет разноцветного кафеля пришла ему в голову в Ницце, когда он был там на международном конгрессе. Первоклассные отели «Негреску», «Мажестик», «Карлтон» отличались каждый своим цветом. В «Карлтоне» все голубоватое — обивка кресел, диванов, матрацы и зонтики на пляже. В «Мажестике» — красное. И для контраста в холле объявление столетней давности: «Убедительно просим постояльцев вставать до шести утра, так как простыни нужны к завтраку как скатерти». Чего только не придумают капиталисты для рекламы…

Никто, даже Анюта, не знал, сколько трудов и усилий стоило ему построить этот институт. В ход было пущено все — и его научный авторитет, и звание лауреата Государственной премии, и связи в министерстве, и личная дружба с ответственным работником горкома партии, и даже то, к чему он особенно не любил прибегать — пациенты. Он пропадал на стройке все свободное время, вникал в мельчайшие детали проекта, жертвовал отпуском и выходными днями. Институт был построен и оборудован в рекордно короткий срок — за три года. Зато сейчас он мог твердо сказать, что в Европе мало институтов с таким совершенным оборудованием, приспособленным для проведения самых сложных и смелых операций на сердце.

В этом великолепном здании, при этих изумительных условиях работы и сотрудники должны быть соответствующими. Поэтому он так суров и требователен к ним. Больше всего он не терпит ленивых и равнодушных. Таким он говорит без обиняков:

— Мы не сработаемся с вами. Подыщите себе другое место.

И все. Спорить и что-то доказывать бесполезно.