— Вы ставите меня в тупик. Мне трудно это объяснить… Я, скорее всего, написал это, не подумав хорошенько. Возможно, я имел в виду тех из нас, кто не может быть ни вполне индейцами, ни вполне христианами….

Овьедо смотрит на меня с недоумением.

— Пожалуй. Это «мы» гуляет по вашему рассказу как смутный призрак…

— Возможно. Возможно, был какой-то момент, когда действительно обозначились христиане, индейцы и мы… Просто мы.

Старик выпивает вино. Наверно, убедился, что добьется от меня только двусмысленных заявлений и что я вправду заслуживаю того недоверия, которое ко мне питают оидоры и придворные. В окно проникает дразнящий запах оливкового масла. Евреи готовят ужин.

Фернандес де Овьедо попрощался, изрядно разочарованный и раздосадованный. Двое помощников усаживают его в некое подобие маленького паланкина и несут до конца улицы Агуа. В сумерках кажется, будто он покачивается в пироге, врезающейся во влажную полутьму наступающей ночи. Я уверен, старик укрепился в своем убеждении, что конкистадоры и первооткрыватели и впрямь люди несерьезные и подозрительные. Мы недостойны высокого уровня его хроник.

Овьедо, который пишет по четырнадцать часов в день, будет конкистадором из конкистадоров, кладезем истины. Сводом фактов и личностей. Своим пером он сделает больше, чем в действительности мы сделали мечом. Странная судьба. Но сам Иегова не был бы Иеговой, если бы иудеи не заточили его в книгу.

К счастью или к несчастью, единственная длящаяся реальность — это записанная история. Сам король приходит к тому, чтобы верить словам историка, а не тому, что ему рассказывает человек, завоевавший мир своим мечом.

Все заканчивается в книге или в забвении.

Я старый дурень, не признающий себя побежденным: мне показалось, что лицо Лусинды осветилось радостью при виде меня, явившегося в черном бархатном костюме, уже не очень подходящем для нынешнего теплого апреля.