— Лусинда тебе больше подходит… — Она гладит на меня, притворяясь обиженной. От нее приятно пахнет. Пахнет, как от девушки, еще не ставшей женщиной. Она еще не родилась. Я больше чем на полвека далек от упругости и изящества ее тела.

Возвращаюсь домой не настолько медленным шагом, чтобы те, кто меня презирает, сочли меня старым бездельником, но и не так быстро, чтобы это помешало мне наслаждаться тихими сумерками. (Мне порой досаждают на улицах люди никчемные, больные или неудачники, пристающие ко мне, чтобы я рассказал о своих походах и об Америке. Я всегда нахожу отговорку: «Меня ждут у моего родственника Куэльяра», «Мои кузены Эстопиньян крестят свою служанку». На самом-то деле мне и вправду хотелось бы побыть с ними и скрасить несколько часов одиночества. Дома я ухаживаю за цветами, поливаю их свежей водой, потом выпиваю стакан вина, подогреваю и ем невкусные блюда, которые готовит мне донья Эуфросия.)

Ведущие от монастыря Санта-Клара немощеные улицы грязны, как свалка. Тут бегают голые цыганята, дерутся со свиньями. Отвратительная вонь нечистот, рои мух и стаи лающих, голодных собак с горящими как угли глазами. Мух столько, что я с тоской вспоминаю о хвосте, который был у первых людей.

Я дошел до начала улицы Сьерпес, где каждый день появляются новые лавки. Проходя мимо трактира Кальвильо, увидел за одним из столиков на улице самозваного маркиза де Брадомина с длинной бородой и сединами астролога.

Есть в этом человеке что-то фантастическое и несчастливое, что меня привлекает. В его маленьких глазках, острых как иголки, сверкают насмешка и сарказм. Я и без слов чувствую, что он знает о моих выдуманных срочных делах и томящем меня одиночестве. Он неустанно пишет, но ему не везет — ездил в Вальядолид, бывал в мадридском дворе, все напрасно. Несмотря на неудачи, его литературный талант бесспорен, а владение языком безупречно. Сидит, как всегда, и пьет неизменный бокал хереса с оливками.