АНДРЕЙ. Кроме вас.

НАТАЛЬЯ. Да никто об этом не знает и не узнает никогда. А если и услышат что-либо подобное, то все равно не поверят. Как же, Игорь, Ольга, Святослав! Все как в истории.

АНДРЕЙ. Святослав - это сын?

НАТАЛЬЯ. Да. Должен был быть.

АНДРЕЙ. Зачем все это было начинать, если...

НАТАЛЬЯ. Что если?

АНДРЕЙ. Если должен был быть.

НАТАЛЬЯ. Ну кто же знал, что у того амура, который целился в меня, стрелы были тупые и что стрелы те оставляли на сердце только синяки. По молодости, по дурости и синяки за чувства принимаешь.

АНДРЕЙ. Зачем же вы теперь меня Игорем зовете?

НАТАЛЬЯ. Можете думать, что из любви к истории.

АНДРЕЙ. Вместо любви к человеку любовь к истории.

НАТАЛЬЯ. Любовь, что спичечный коробок, - каким боком не повернешь, все равно самое ценное, хотя порой и отсыревшее, внутри находится. Вы ведь здесь тоже не из любви к загородным прогулкам в такую холодину торчите.

АНДРЕЙ. Как знать.

НАТАЛЬЯ. Я встретила вашего бедуина, когда возвращалась.

АНДРЕЙ. Какого бедуина?

НАТАЛЬЯ. Который один-единственный в трех тысячах верстах от Самарканда.

АНДРЕЙ. А я думал, что это был мираж.

НАТАЛЬЯ. Первый раз видела верблюда живьем.

АНДРЕЙ. Бедуин и верблюд - это не одно и то же.

НАТАЛЬЯ. Бедуин ехал на верблюде.

АНДРЕЙ. Мой бедуин был пеший.

НАТАЛЬЯ. А мой бедуин разговаривал со мной с высоты верблюжьего горба.

АНДРЕЙ. И что же он вам рассказал?

НАТАЛЬЯ. Ничего особенного. Как он учил детей математике и что из этого вышло.

АНДРЕЙ. И что из этого вышло?

НАТАЛЬЯ. То, что вы сидите на дороге в ожидании попутки до Сан-Франциско.

АНДРЕЙ. М-да. А хотите я вам расскажу, что было на самом деле?