„Нет, так жить нельзя, надо застрелиться!“ — именно эти слова, как уверяет Чехов, произнесла бы доведенная до отчаяния Каштанка, умей она говорить. Подобные же слова пришли в голову и Олегу. Да, стреляться не стреляться, но к крайним мерам пришлось-таки прибегнуть. Он завернул котенка в старый шарф и, чувствуя себя чрезвычайно неуютно, вышел из дому. Одна из тех непременных старушек, которые имеются при каждом дворе и которые всегда все видят, проводила его сразу ожившим взглядом и во всеуслышанье радостно заметила:

— Писака-то наш, видать, совсем уж спятил — вон уже кошками начал забавляться!

Последний в короткой своей жизни путь котенок проделал в такси. Выставив из шарфа голову, он тихо мурлыкал и с любопытством поглядывал на проносящуюся за стеклами пеструю картину улицы.

В небольшой комнатке ветеринарной лечебницы было прохладно, сумрачно, остро пахло аптекой. Кроме моложавой, видной женщины с карминными губами здесь находились старушка, елозившая старомодными очками по какой-то амбарной книге, и добродушный человек в хорошем костюме.

Женщина, улыбаясь неизвестно чему, выслушала робкие объяснения поэта и буднично сказала:

— Что ж, оставьте у нас ваше животное.

Она встала и, зайдя за перегородку, вынесла круглый, маленький, но очень зловещего вида брезентовый мешочек, словно слегка покрытый копотью. Казалось бы, что тут особенного? — но воображение, этот дар божий, сыграло с поэтом злую шутку, вмиг нарисовав кирпичные капитальной постройки трубы и султаны тяжелого жирного дыма над ними, бесконечные ряды бараков, колючие ограждения, а на переднем плане — видимую почему-то со спины фигуру в черном мундире с овчаркой на коротком поводке… Олег попятился и, со страхом глядя на этот мешочек, забормотал:

— Вы знаете… извините… а может, в другой раз, а?

— Мужчина! — презрительно покривились карминные губы. — Кота в мешок затолкать не может!