Выбрались из ущелья и, не сговариваясь, взяли влево. Через пару сотен метров из тумана выступила темная щель, пережатая посередине наподобие грубой восьмерки. „Мишка, корешок! — встрепенулся Олег. — Вот оно, вот, вспомнил я!“ — „Ты и вчера то же говорил“, — без всякого выражения заметил Мишка.

Странно тусклый голос заставил Олега обернуться. В первый миг он даже испугался — так неузнаваемо изменился Мишка: щеки резко запали, глаза за стеклами очков ввалились, и вообще все лицо стало таким, что сквозь серую кожу словно бы просвечивали кости черепа. Парень был явно болен. „Мишка, чертяка дорогой! — не помня себя, заорал Олег. — Сюда нам, голову на отруб кладу!“ В ответ Мишка слабо передернул плечами. „Ну хочешь, я тебя понесу?“ — совсем уж в отчаянии предложил Олег. Мишка опять сделал то же движение плечами и с заметным усилием шагнул к ущелью.

Это был самый тяжелый для них подъем. Они не шли, а тащились, в крутых местах продвигаясь на четвереньках. Мишка часто отдыхал, прислонившись к скале, и голова его бессильно падала то на грудь, то на плечо. Уже близились сумерки, когда потянуло вершинным холодом. Мишка, привалившийся к какому-то выступу, чтобы передохнуть в бессчетный раз, вдруг сполз по стене вниз и замер. Его била крупная дрожь. У Олега тоже зуб на зуб не попадал. Что ж мудреного, коль оба они уже два дня не снимали с себя насквозь мокрую одежду, „Еще пара таких бросков — и все решится“, — безразлично подумал Олег. Вдруг Мишка, молчавший все время, заговорил. Голос его звучал тускло, монотонно, словно он читал для себя какой-то неразборчивый текст: „Олег… я останусь здесь… Иди на базу… пусть придут за мной… Я дождусь“… — „Черт знает что, с ума, что ли, схожу?“— вздрогнул Олег — до того дико все это было, дико и нереально, словно в кошмарном сне. „Шутишь, а?“ — осторожно спросил он, а сам невольно заозирался в поисках неизвестно чего.