Я немного занимаюсь точечным массажем и иглоукалыванием. Снимал боли, утомление, бессонницу...

- Неплохо, - сказал он и выжидающе посмотрел на меня. Когда-то, давно, я работал строителем, готовил панели для крупноблочных домов.

- Вряд ли это может понадобиться, - сказал он.

- Да, - вспомнил я совсем далекое, - еще вот самое главное, наверно: я очень люблю ухаживать за деревьями. Еще мальчишкой на даче. Отец научил. Деревья и цветы. У нас были фруктовые деревья и кусты роз. Я справлялся...

- Это хорошо, - сказал он, - это может пригодиться. Правда, у нас садовником сторож, но вы могли бы ему помогать, верно?

- Конечно, - сказал я, - с удовольствием.

- Ну ладно, - сказал он. - Еще я мог бы взрыхлять землю для посадки, рыть, - пояснил я, делая жест, будто в руках у меня лопата, и почему-то заговорив с ним как с глухонемым, - рыть землю.

Он усмехнулся. - Я понял, - сказал он.

Еще я немного плотничал, но тоже очень давно, могу вспомнить, если понадобится.

- Ладно, - сказал он. - Пойдемте вниз. Сейчас день, а днем у нас никто не отдыхает. Только ночью. Вы хоть и приехали только что, но не будете исключением.

- Хорошо, - сказал я. - Я и не собирался отдыхать.

Мы с ним вышли из комнаты, дверь которой никак не запиралась, ни изнутри, ни снаружи, и, спустившись вниз по узкой, скрипучей лестнице (здесь вообще, на первый взгляд, пока человек не привыкнет, все казалось слишком узким и скрипучим: комнаты узкие, будто вагончики, коридоры узкие

- не протолкаться вдвоем, даже зал продолговатый, со скрипящими, поющими половицами и огромной, но тоже узкой печью до потолка, напоминающей тендер старинных паровозов), очутились в зале.

- Да, вот еще, - сказал я, видимо, неосознанно придержав напоследок то, что требует публика, которая и окружила нас в зале. - Момент, - сказал я и стал вытаскивать у него из кармана бесконечную красную ленту. - Ап! - сказал я и вытащил из его уха золотой, продемонстрировав всем и то и другое.