— Но это невероятно!
— Почему же? Ты что — не допускаешь и мысли об оппозиции Гитлеру?
— Только не в этом месте!
— Но информация Камбо точна.
— Пока — да… Ты не задумывался о ловушке? Представь: до какого-то момента мы получаем первоклассные сведения, а потом… В один прекрасный день Камбо подсовывает нам нечто — такое важное и срочное что на проверку нет ни часа. И тогда — катастрофа…
Ширвиндт отставляет нетронутую чашку. Край крахмального манжета с костяным стуком задевает блюдечко. Серебряная ложечка кажется спичкой в крупных, сильных пальцах. Рука Ширвиндта — рука рабочего, сына и внука рабочих, и ни костюм, ни манеры не подходят к ней. Ширвиндт знает это и при посторонних не снимает тесных перчаток.
— Понимаешь, — говорит он спокойно. — Я и сам думал об этом. И я рад, что ты здесь.
— Только до ночи.
— Я бы хотел, чтобы ты задержался.
— Из-за Камбо?
— Не только.
— Тогда из-за Роз?.. У нее появился друг, не так ли? Ты это хотел сказать? И еще ты хотел спросить, откуда мне это известно? Ах, Вальтер, все так просто: посмотри на Роз — и увидишь сам.
— Ее друг бельгиец. Инженер из Брюсселя.
— Вот как? Они часто видятся?
— По-моему, каждый день.
— Любовь?
— Ты мог бы не спрашивать.
— Да, конечно… Он бывает у нее дома?
— Пока нет.
Голос Жака-Анри звучит жестко, куда жестче, чем ему бы хотелось:
— Он не должен там бывать!
— А ты не хотел бы взглянуть на парня?
— Пожалуй…
— Это не трудно устроить. Я скажу Роз, чтобы она привела его на площадь, и ты посмотришь на него из кафе. Роз говорит, что он жил и в Париже.
— Это можно проверить.
— Так остаешься?
Дождь за окном продолжает моросить. Глаза у Жака-Анри слипаются. Он не спал уже больше суток… Голос Ширвиндта доносится до него, словно с другого конца планеты. Роз, Камбо, беженец из Бельгии. И еще — провал в Лилле. Слишком много всего для одного человека. Пять с половиной лет жизни, включая Испанию. Три чужих языка вместо одного родного и имена, нисколько не напоминающие полученное от матери и отца. Альварец, Педро де Эстебано, Марель, Де-Лонг, Лео Шредер и, наконец, Жак-Анри Легран… Вот кончится война, и тогда…