Калькевич - та ещё штучка: высокий сгорбленный старообразный субъект с руками длинными по-обезьяньи, узким туловищем, облаченном обыкновенно в поношенный свитер. Скудной седой растительностью на голове, где проплешины напоминают причудливостью африканские чудо-оазисы, о которых он обожает разглагольствовать в своих унылых очерках, которые для живости (все-таки у него есть литературный вкус) расцвечивает стихами акмеистов, сохранив к ним абсолютно юношеское тяготение. Лицо у него неопрятное, плохо выбритое, несмотря на приклеенную улыбку отталкивающее. Может быть, ещё и потому, что глаза глубоко всажены в предназначенные впадины и расположены чрезвычайно близко друг к другу, напоминая одновременно перископ и фантастическое ракообразное существо. Временами он заводит на лице усы или эспаньолку, но буро-желтая седина, сам цвет которой очевидно вызван постоянным табакокурением: сигареты, папиросы, очень изредка трубка, с которой Калькевич возится особенно чинно и благородно часами.

Разговаривать со мною он предпочитает явно свысока, с той долей иронии, которая вообще присуща полукровкам, чрезвычайно и болезненно кичащимся своим сомнительно-знатным происхождением (почему-то в подобных случаях, зуб даю, оказывается, что дедушка евонный был вовсе не замминистра тяжелой или легкой промышленности, а счетовод или вахтер из системы потребкооперации). Ирония моего приятеля с непременным оттенком желчного разлития была все-таки не благоприобретенным, а вполне врожденным рефлексом.

Ванины же рефлексы были куда проще: он взрывался при каждом удобном (или неудобном) случае и начинал, захлебываясь слюной, верещать нечто маловразумительное и якобы обидное для оппонента, так как дефекты речи и повышенное слюноотделение нивелировали смысл до элементарной прозопопеи типа "чмок-чмок", "чив-чив", поэтому я на Чепракова обижался крайне редко.