Маска смеха исчезла с красивого лица. Серьезно, строго даже глянул Дуров на своего друга.

– Что-нибудь с Александром?

– Да нет, бог миловал, пока ничего, но…

– Ему надо скрыться, – сказал Дуров. – Подождать, пока утихнет возня. Затаиться где-нибудь в надежном месте.

– Легко сказать, – задумчиво покачал головой Сергей Викторыч. – Где оно нынче, это надежное место?

Какое цветистое, какое удивительное представление провалилось! И стихи, кажется, не к чему было сочинять.

«Союз науки и искусства»…

Анатолий Леонидович хмурился, покусывая кончики великолепных, любовно взлелеянных усов.

Обед был испорчен. Застольный разговор иссяк, как ручей в засушливое лето. Его пытались оживить, наполнить высохшее русло. Чериковер спросил: что с пеликаном, все прихварывает? Присяжный, помогавший Дурову лепить исполинскую голову, вдруг заинтересовался: не дала ли трещину? Б. Б. полюбопытствовал: что же все-таки с губернатором?

Но нет, напрасно. Затих веселый шум переполненного цирка, галерка умолкла; сиянье ярких ламп померкло в черном куполе… Дуров отвечал рассеянно, односложно: да, пеликан еще прихрамывает, трещин нет, губернатор живехонек, лишь легкие царапины.

– А жаль! Ей-ей, жаль… Бездарные чинуши, хапуги, дерьмо собачье!

– Па-а-почка! – Смешливая Ляля забавно сыграла ужас, негодование, оскорбленную добродетель. – Какие выраженья при девицах!

– Толья…

– Ну, ладно, ладно, Еленочка, – отмахнулся Дуров. – Не буду… Тоже мне – девица! – фыркнул, подмигнул дочери. – Эк тебя твой аптекарь вышколил!

Аптекарем он называл Лялиного мужа.

– А кучеру медаль выдали, – восхищенно сказал Анатолий-младший. – За то, что ловко лошадей подвернул от бомбы.

– Это еще тебе откуда известно? – Дуров строго поглядел на сына.