Она считала, раз в городе не держат скот, значит, для него не надо заготовлять корма. Можно прекрасно обойтись и без мужа.

– А ребенок… без отца? – спросила Катя.

– А ребенок есть?

– Есть.

– Ну а чего еще?

Никакой особой истины Лиза не явила, то есть ее истина Кате не подходила.

– А как вы думаете… Вот если муж к другой ходит?

– Ну и что с им случится?

– Ну как… Все-таки…

– Ровным счотом – ничего!

Букву «ч» она произнесла жестко. Дальше шло круглое, несмягченное «о». И от этого «ровным счотом» – выглядело убедительно и категорично.

«А действительно, – подумала Катя, – что с им случится…» Ей хотелось не думать. Было легче так думать, не так больно душе.

По деревне, громко ругаясь, прошли два мужика. Один кричал визгливо и часто, как женщина, другой – пореже и пониже тоном.

Катя прислушалась.

Начала ссоры она не застала, и причина ее оставалась неизвестной. Сейчас они углубились в прошлые обиды: один упрекал другого, что тот не ходил на войну. Визгливый кричал, что врачам и властям было лучше знать, воевать ему или нет. Мужики скрылись за фермой, и слов стало не разобрать. Только интонации.

– Это Федька, – сказала Лиза, и было непонятно: который Федька – тот, что обвинял, или тот, что оправдывался.

– А здесь стояли немцы? – спросила Катя.

– А как же? У Фроси в сарае партизан прятался. Немцы его повесили и снимать не разрешили. Потому – показательный пост.

Термин «показательный пост», видимо, остался со времен оккупации.

Подъехал Витя.

– Чего так долго? – спросила Лиза.

– Да Логиновы уперлись. Не будут подписывать, пока им шифер на крышу не дадут. Как будто я депутат… Ну что, поехали?

В лесу стояли глубокие лужи. Витя их не объезжал, а вел мотоцикл прямо по лужам. Как вездеход.

– Нехорошо, – сказала Катя. – Две доярки на семьдесят коров. Другие на их месте взяли бы да и ушли.

– Ушли… – хмыкнул Витя. – Вот вы сколько получаете?

– При чем тут я?

– Ну все-таки, – настаивал Витя.