А теперь все разъехались. Оба сына и дочка-фельдшерица уехали на войну в первые же дни, зятя недавно ранили, две дочери поехали к нему в госпиталь, да там и остались санитарками, а где племянник - этого никто не знает. Говорили, будто ушел он к партизанам. Может быть, и в самом деле ушел. Многие ушли.

Остались только старик со старухой.

И вот сейчас чужой человек шагает по их дому, по теплым комнатам, где они прожили почти сорок лет.

Дом этот сколочен собственными руками, вот этими, все еще крепкими руками потомственного плотника.

Взрослые дети помогали утеплять этот дом, благоустраивать его. Посадили фруктовый садик во дворе, каждую весну обмазывали стволы деревьев известью, каждую осень обматывали их тряпьем и рогожей, чтобы мороз не потревожил, чтобы заяц не обгрыз.

Постепенно завели корову, козу, гусей и посадили свирепого пса Баритона сторожить имущество.

Все было свое, нажитое, заработанное.

А сейчас - странное дело! - ничего не жалко старику Бахмачеву, и только противно, что чужеземец трогает руками его, старика, добро и на толстом лице чужеземца шевелится улыбка, ненужная для грабителя и очень обидная для хозяина.

Немец вертит в руках крошечные валенки покойного внука.

Дед отворачивается. Противно ему до боли смотреть в этот момент на немца.

И зачем тут оказались валенки внука?

Потом немец снимает с вешалки шубу самого старика. Шуба немцу, должно быть, нравится. Он щелкает языком. Примеряет ее. Она великовата ему.

Но он все-таки, видимо, думает взять ее и говорит старику на ломаном русско-польско-украинском языке, что если сюда, когда он уйдет, явятся немецкие солдаты, следует им сказать, что эта шуба принадлежит ему, обер-лейтенанту Фердинанду Эшке.

И тут он замечает велосипед. Хороший велосипед. Племянник обычно ездил на нем из деревни в Венев. Немец говорит:

- Этот машин имеет господин Эшке.

- Это же племянника велосипед, - объясняет старик. - Шуба моя. Я тебе ничего не говорю, бери. А это племянника вещь. Понятно?