И сегодня тоже поправила одну из четырех танкеток — старые дамы из Москвы (не то сестры, не то подруги), подровняла остроносые туфли, прижавшиеся к мужским коричневым полуботинкам (пожилые супруги — ленинградцы), взглянула сердито на расшвыренные кеды разных размеров — не стряхнули песок на крыльце, в чем виновата кудрявая мамочка, а не муж и не дети (семейство из Калинина). Затем Лайне подняла белые босоножки дочери, шестнадцатилетней Пирет, взглянула на каблуки — узнать, не гуляла ли дочь после танцев.

Лайне ополоснула лицо, зажгла газ — сварить кофе. Чашка кофе и кусок булки — завтрак ее перед уходом на работу. Лайне не придавала значения еде. Приготовление пищи отнимает слишком много времени. Дел и без этого хватает, особенно летом. Она готовила только раз в день, к обеду.

В шесть утра начинала Лайне работу в артели. Она мастерица ткать на ручном станке коврики и дорожки — национальные узоры из шерстяных ниток по бумажной основе. А после двух — дом: уборка, стирка, огород, сад — ягоды, яблоки, куры в загородке за сараем, ондатры в вольере из железной сетки на краю болотца. Трудов хватало на весь долгий день и даже на часть светлой северной ночи.

Квартиранты удивляли Лайне своей приверженностью к еде. Она считала, что русские едят слишком много. Большой холодильник и один из чуланов всегда наполнены их продуктами.

Обильная еда не самое главное, что осуждала в своих жильцах Лайне. Ее возмущало, как это люди оставляют свой дом и уезжают, чтобы жить в чужом? Они говорят: летом в городе плохой воздух. А платить за воздух шестьдесят рублей в месяц или девяносто, как эти — с детьми, — неужели не жалко?

Ей было бы жалко — она не тратила денег на пустое, на то, чего не видно. Жалела расходов и на то, что уничтожается человеком и, прости господи, превращается в дерьмо.