Кажется, кто-то стонал или плакал, а кто-то другой тихо бранился. Кто-то шаркал ногами и стучал чем-то в пол. Кажется, на кухню принесли дрова и затопили плиту. Звякнули ведра, а может, еще что-то железное, — болты на ставнях. Стреляли дрова в топке, а может, стреляли где-то близко из винтовок. Может, разыгралась непогода, шел дождь, выл ветер, липы шарили ветвями по крыше. Что-то стучало и шуршало по стенам, по ставням, катились куда-то, громыхая, камни. Может, гремел гром, а может, стреляли пушки, или просто ехали пустые телеги.
Лайне не могла до конца проснуться, встать и узнать, что происходит. А потом она заснула совсем уж крепко, без снов. И когда проснулась, было утро и тишина.
Все было обычно, как всегда: ставни открыты, завтрак — кастрюли с кашей и молоком, кофейник — стоял на теплой плите.
На веревке над плитой сушились полотенца, тряпки, белье. Видно, мать уже управилась со стиркой, а теперь в теплой отцовской куртке возилась в сарае — Лайне видела ее в окно. Младшие еще спали.
Лайне выбежала во двор к умывальнику. Мать сказала строго: «Никуда не ходите, ночью в город вошли немцы». Лайне ахнула: «Где же Сирья с малышкой?», но расспрашивать не решилась. Мать хмурилась, вокруг глаз тени — должно быть, плохо спала, беспокоится за старшую.
Мать принесла в дом зарезанную курицу, велела ощипать. Потом опять топила плиту. Варила в потемневшем котелке сухие травы, из тех, что собирала летом. Процеживала, студила. Месила тесто на травяном настое. Лайне видела это впервые, спросила: «Что ты делаешь?» Мать ответила: «Я хорошо знаю, что делаю, а тебе, видно, только и дела — спрашивать».
Лайне принялась за уборку в доме. Потом они обедали, но им достались от курицы только суп, потроха, крылышки и шея. Остальное мать припрятала в холодный чулан, где хранились разные припасы. Может, к приезду Сирьи с малышкой?
Мать была какая-то странная: то вдруг принималась петь, то замирала с кастрюлей или тарелкой в руках посреди кухни и стояла молча, а лицо у нее было такое, будто она прислушивалась к чему-то у себя внутри. Тревожно прислушивалась. Только — к чему? Лайне, всегда немного робевшая перед матерью, не решалась ни о чем спрашивать.