И начался неторопливый сладкий пир. Потом же, когда первый аппетит был приглушен, потихонечку да полегонечку начался по-сибирски неторопливый и обстоятельный разговор. Поначалу о том, что у Чаусовых корова третий день не может отелиться, а у Мурзиных картошка до сих пор не окучена – вот лентяи-то, – а затем беседа пошла о другом: о нефти, которая «вдарила» еще в одной скважине, об инженере, который месяц назад купил себе «Москвича», а вчера разбил его так, что теперь и не собрать… А сам Артемий Семенович, закуривая трубку, рассказывал о том, что старший сын Николай перевелся на работу в Томск, дочь Людмила теперь – директором десятилетки в Яе, младший сын Петр подался к геологам, хотя каждую ночь спит дома. «Главная беда, Владимирыч, что Колька, который в Томске, с бабой живет плохо. Она, пойми ты, инженер, а он еще на заочном, еще по первому курсу старается… А теперь без образования – зарез!»

В двенадцатом часу ночи мы с Артемием Семеновичем, распрощавшись с гостями, дружно решили переночевать на сеновале. Ночь вокруг была настоящая, нарымская – глубокая, мелкозвездная, низконебая, безлунная. Самыми крупными «звездами» казались огни на вершинах двух буровых вышек, зажженные для того, чтобы на вышки не натыкались самолеты, которые то и дело пролетали над деревней или поселком – бог знает, как теперь именовала Яю районная власть! Не бакены, а звезды на буровых вышках – вот что произошло за три года, и мы не успели покурить, как над Яей прогремели два реактивных самолета, прожужжал АН-2.

Мы курили, молчали, слушали звуки новой Яи, и думалось мне о том, что я отойду сердцем, когда, вернувшись домой, достану рукопись рассказа и обязательно – клянусь Обью! – доведу его до журнальных страниц. Вот там-то, за письменным столом, я опять войду в избушку бакенщика, хвачу жадными ноздрями запах дегтя, взяв в руки иглицу, помогу Артемию Семеновичу довязать сеть «трехперстку» или сяду на бревнышко, чтобы дождаться появления белоснежного красавца «Козьмы Минина». А сейчас…