Живой, веселый, ничуть не изменившийся Артемий Семенович по-медвежьи схватил меня, до слез обрадованный моим приездом, обнимая и тиская, кричал на всю улицу Марии Николаевне, чтобы она, перво-наперво, бежала в сельповский магазин за тем, за чем положено, чтобы, во-вторых, на приезд гостя из области собрала дружков хороших и, в-третьих, чтобы стол ломился…

– Артемий Семенович, дорогой человечище…

Я не вошел, а ворвался в дом, когда старик пригласил меня проходить, ожидая увидеть привычную картину, замер на середине комнаты, которая раньше называлась горницей, а теперь… теперь ее надо было назвать гостиной. Куда исчезла, словно испарилась, печка, где лавки из толстых кедровых досок, с трех сторон опоясывающие стены; что случилось с окнами, отчего они сделались большими? И наконец, кто это такой сидит в кресле с цветной книгой в руке? Ба! Да это – весь в бархатистом вельвете – готовит уроки солидный внук Витька.

– Да ты проходь, проходь, Владимирыч!

Немного успокоившись, мы сели за современной работы стол, задумчиво оглядывая друг друга, замечали обоюдные перемены: Артемий Семенович за три года, конечно, немного постарел, борода сделалась почти белой, укоротилась, поредела, кожа на лице обвисла, хотя на щеках лежал прежний веселый стариковский румянец. За восемьдесят было Артемию Семеновичу – срок в двадцатом веке немалый, а что касается меня, то старик сказал:

– Ты заматерел, Владимирыч! Однако наседел шибко…

Полетывала, пошумливала, бурлила вокруг нас Мария Николаевна: раз – и белая скатерть покрывает стол, два – и появились на нем огурцы, помидоры, сало, консервы, колбаса, копченая и соленая рыба, три – и встала посередине блестящая бутылка «Московской», четыре – и начали входить один за одним в дом наши общие приятели-старики, все сплошь охотники, рыбаки, пчеловоды, конюхи да сторожа при магазинах и колхозных амбарах. Собиралась старая гвардия!