Но только весной двадцать четвертого года является в дом на Мойке какой-то незначительный наркомпросовский комиссар, из категории del minori [младшие боги (лат.)], с парусиновым портфелем, в кожаных галифе. Он обходит комнаты первого этажа, не обращая внимания на взлохмаченных мужчин и полунагих женщин, манкируя псами и детворой, брезгливо раздвигая перед собой понавешанное белье, и наконец нехорошим голосом говорит:

- Мы, конечно, пресечем этот уклонизм в очаге мировой культуры. Тут, понимаешь, Пушкин скончался от руки самодержавия, а они развели цыганский табор, да еще напустили сюда собак! Ну вот что, граждане, выметайтесь отсюда по-хорошему, пока мы вас не скрутили в бараний рог.

- Какой еще Пушкин?! - вскричал Семен Петухов, бывший таможенный служащий и красный кавалерист, получивший тяжелое ранение в голову при взятии Перекопа.

- А такой Пушкин, что если вы не очистите помещение в двадцать четыре часа, то я вам обеспечу равноценную площадь на Соловках! Про Пушкина они не знают, сукины дети, который неустанно боролся против самовластья, который ратовал за пролетарские массы и зорким оком гения предвидел двадцать пятое октября!..

И сразу все девяносто шесть душ жильцов, некогда позанявших комнаты первого этажа, сникли, как-то подобрались, и в сбивчивом их сознании навеки сплелись Пушкин и Соловки.

Таким образом, в двадцать пятом году текущего столетия в первом этаже дома на Мойке обосновался мемориальный музей нашего великого поэта, который худо-бедно существует и по сей день. Будущее его трудно предугадать, но поскольку русский народ перестали мучить разными победительными доктринами, оставили его наконец в покое и он становится сам собой, то вероятно, что музею долго не протянуть.