Конечно, с этим трудно было поспорить, хотя я не сомневался, что полиция в любом случае нас найдет. Мы повсюду наоставляли следов в виде банковских переводов и почтовых отправлений — и уж не бог весть какие они были запутанные, чтобы оказаться по зубам только самым проницательным детективам. Почему бы, к примеру, в памяти кучера, который отвозил нас на вокзал, не запечатлелись наши особы, и уж конечно мы запомнились кассиру, продавшему нам билеты, — полагаю, не каждый день ему встречалась такая обворожительная и незаурядная женщина, как мама.

Но лишь неделю спустя в маминых речах зазвучала тревога. Нельзя никому доверять, сказала она, это все его чертова сестра, которая слезинки на похоронах не уронила. Ведь она даже призналась мне, как повезло Доктору, что он свои последние годы провел со мной.

Я помню, сказал я.

И как я о нем заботилась.

Что истинная правда, сказал я.

Родственники — ложка дегтя в бочке меда, Эрли.

И все-таки мама не очень сильно волновалась, поскольку полагала, что у нас еще есть время. Наши зимние будни шли как обычно, но ее одолевали напряженные раздумья. Я был не прочь подождать, даже несмотря на то, что в последние дни мама стала уделять Бенту гораздо больше внимания, регулярно приглашая его пообедать, словно он соседский фермер, а вовсе не наемный рабочий. А за обедом мне приходилось сидеть за столом на детской половине и созерцать его отчаянные попытки удержать в руках столовые приборы и справиться с супом. Противно было смотреть, как он старательно приглаживал волосы и заправлял в штаны рубашку и как поджимал пальцы, если замечал под ногтями грязь. Вкусно, громко говорил он, не обращаясь ни к кому конкретно, и даже Фанни, подававшая на стол, не могла удержаться, чтобы не хмыкнуть. Ей совсем не нужно было знать английский, чтобы заметить, насколько нелепо он смотрится за нашим столом.