Конечно, не весь Чикаго являл собой подобную картину. Из наших окон на четвертом этаже мало что можно было увидеть, кроме ряда доходных домов через дорогу. А летом люди более утонченные воротили нос от запаха со скотных дворов, хотя мне он совсем не мешал. Нареканий удостаивалась и зима, что опять-таки не находило у меня поддержки. Холод мне никогда не докучал. Зимний ветер, дувший с озера, поднимал и развевал женщинам юбки, словно пляшущий вокруг их ног чертенок. И зимой, и летом всегда можно было от нечего делать просто покататься на трамвае. Больше всего я любил этот город за то, что он был наполнен людской суетой, стуком копыт и повозок, гулом и лязгом товарных поездов, фургонами, телегами и разносчиками, которые доставляли, развозили и разносили. И я прямо-таки обожал, когда с запада надвигались черные тучи, обрушивающие на нас грозы, которые с легкостью заглушили бы все крики и проклятия человечества. Чикаго мог выдержать худшее из Господнего арсенала испытаний. Я понимал, зачем он был построен, — безусловно, как важный центр торговли и промышленности с железными дорогами и морскими судами, но главным его предназначением было наделить нас всех могучей силой неповиновения, что не под стать одинокому дому на равнине. А ведь именно с равнин приходили к нам эти бури.

Кроме того, я знал, что буду скучать по своей подруге, Уинифред Червински, которая вышла на лестничную площадку, когда я спускался с чемоданами вниз.

Зайди на минутку, сказала она, у меня кое-что для тебя есть. Я зашел, и она захлопнула за мной дверь. Можешь пока их поставить, показала она на чемоданы.

В присутствии Уинифред мое сердце трепетало, и она знала об этом и была счастлива. Она положила руку мне на грудь и приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать меня, а ее ладонь под моей рубашкой чувствовала, как колотится мое сердце.