Посмотрите-ка на него — пиджак, галстук! О, что же я буду делать без моего Эрли? — сказала она со слезами на глазах. Но улыбка не покидала ее лица.

По своему сложению Уинифред была полной противоположностью моей мамы. Хрупкая и худенькая, она, словно птичка, легко сбегала вниз по лестнице. Она не пользовалась ни духами, ни пудрой, разве что сахарная пудра из булочной, где она работала за прилавком, то и дело тонким слоем припорашивала ее кожу. У нее были сладкие прохладные губы, но одно веко ее голубых глаз всегда оставалось полуприкрытым, и этот изъян немного портил ее прелестную внешность. И, конечно, грудок будто и вовсе не было.

Ты можешь написать мне письмо, и я обязательно тебе отвечу, сказал я.

А что ты там напишешь?

Придумаю что-нибудь.

Она затащила меня на кухню, где развела ноги и оперлась руками о спинку стула, чтобы я смог задрать платье и взять ее так, как ей самой хотелось. Все это заняло не так уж много времени, но пока Уинифред ерзала и попискивала, словно котенок, я услышал, что мама зовет меня сверху, недоумевая, куда я пропал.

Мы заказали экипаж, который должен был доставить нас на вокзал вместе с багажом. Конечно, дешевле обошлось бы отправить нашу поклажу через "Америкен экспресс", а самим взять извозчика. Но идея была не моя. Только мама знала, сколько у нас осталось денег после покупки дома. Она спустилась по лестнице в своей широкополой шляпе и вдовьей вуали и приподняла юбки, когда кучер помогал ей сесть в экипаж.

Отъезд наш был обставлен с театральной торжественностью. Мама подняла вуаль и бросила полный презрения взгляд на соседей, глядевших на нас из окон, — и в этом была вся моя мама. А что до их противных деток, то они порядком притихли от изысканного зрелища, которое мы собой являли. Я вскочил в экипаж вслед за мамой, захлопнул дверцу и по ее указанию бросил горсть мелочи на тротуар. Уже отъезжая, я видел, как ребятишки, толкаясь и лягаясь, попадали на колени.