У них был тогда по программе Лермонтов. Надя любила задавать ученикам вопросы: «Что было бы, если б Михаил Юрьевич дожил до отмены крепостного права? А до революции 1905 года? А семнадцатого?» Она была мичуринцем в литературе. Высаживала, пересаживала, прививала Пушкина к сегодняшней африканской проблеме по принципу арапского происхождения поэта, Гоголя – к проблеме очковтирательства, Лермонтова – о, ужас! – к половому воспитанию в условиях акселерации. Маленький щуплый Лермонтов представал перед амбалами как образец укрощения плоти. Оле было стыдно, что Надя ее тетка.

Однажды Надя пришла к ним и сказала категорически:

– Надо заставить отца продать наконец дом. Что он с ним тянет?

Володя ответил:

– А ты знаешь, как это можно сделать?

– Да, – категорически заявила Надя, – знаю. Ты должен сказать ему, что забираешь его к себе.

– А почему не ты? – закричала Нина Сергеевна.

– Себе на голову? – парировала Надя.

– А мы куда?

– В комнату Игоря. Вы же живете как баре… У вас каждый имеет по комнате. А по мне ночами ходит зять… – И Надя заплакала.

Дурацкая она женщина. Но объективно говоря, ей деньги от продажи дома действительно были нужней всего. Надо было отделить Веру с мужем или самой отделиться. И еще Надя сказала, будто бы покойница бабушка давно хотела, чтобы продали дом, а деньги отдали детям. Бабушка любила их времянку, теплую, тесную, где росли дети и никому не мешали… А двоим зачем больше? Убедить деда бабушка не могла.

– Она ненавидела этот дом… – говорила Надя. – И отца ненавидела из-за него, только сама себе в этом признаться не могла.

Нина Сергеевна не преминула попенять мужу:

– Как легко твоя сестра распоряжается нашей площадью! Почему мы должны ущемлять Игоря?

– Меня нельзя ущемлять, – засмеялся Игорь. – Я не ущемлюсь…

Этот разговор был в прошлом году. Оле же стало до слез жалко деда, и она заявила с вызовом: