Нога ноет, к ненастью, что ли?

Шел бы домой, ведь тяжело, — предложил дядя Савелий. — Разве тебе за нами угнаться?

Да я еще горы сверну! — обиженно возразил Маркел, вытирая со лба пот матерчатым картузом. —

Сенокос меня волнует. Все жара да жара, дождей нет.. Трава нынче невысокая, на зиму скоту не хватит. Видно, придется картофельную ботву пускать в дело. А что это за корм? Горе одно. И ведь что удивительно, дожди пролились вовремя, а вот трава не пошла в рост. Может, замешался тут худой глаз, а? — пытливо всматриваясь в лица мужиков и поглаживая широкую, как лопата, черную бороду, спросил Маркел. — Вот и Иван Мотюнин отправился на тот свет, а из–за чего? Знамо… Знамо…

Иван Мотюнин жил с женой и дочерью напротив нашего дома. Часто в его хате шумели гулянки. Мотюнин, бывало, откроет окно и кричит частушку, всегда одну и ту же:

А Кудрявцевы–баптисты

пускай молятся за нас!

И–эх–эх!

Потом выйдет из дому, подойдет к нашему кухонному окну и, хмельно улыбаясь, говорит:

Эй, Кудрявцев, вон Христос идет к тебе в пол–литрой!

Мотюнин стоит и ухмыляется и все повторяет эту глупую фразу, пока не выйдет дед и не рявкнет:

Ну, чего ты, пьяная рожа, торчишь под чужими окнами. И не совестно? Вылупил бельмы–то!

Хо–хо–хо! Я водку пью, а вы — кровь ХристовуГ А она без градусов, и никакого толку в ней нет. Не–укради, не убий, не прелюбодействуй. А сами… Эх, вы! Все я знаю. Община! Шайка–лейка.

Прикуси свой поганый язык, — дед угрожающе наступает на пьяного. — Пес ты смрадный! Погоди… Изъедят тебя язвы… Скоро чесаться станешь… Удержу тебе не будет…

Мотюнин бледнеет, пятится к своей избе…

Несколько дней частушек не слышно. Они возобновляются в следующую гулянку. А наутро Мотюнин боязливо заглядывает к нам в калитку и, увидев деда, спрашивает:

Никандр Никанорович, я вчера с вами не ругался?

Притка (П р и т к а (обл.) — внезапная болезнь, полученная, по суеверному представлению, путем наговора, порчи и т. п.)тебя знает! Вроде нет, — усмехается Дед.