Он очнулся на скате высоты, поросшей лесом. Был день, сквозь ветки всюду протягивались яркие косые солнечные полосы; земля была покрыта волглой слипшейся листвой. Он не знал, где он, а людей вокруг никого не было. Нет, были — людские тела, они виднелись неотчетливо среди воронок, валялись, разметав руки и ноги по лиственной подстилке, а в полосах света падали вниз листья, сотни листьев, покачиваясь и кружась беззвучно. Но звук был — странный, низкий, непрерывный, будто отдаленный, полный медленного неуклонного движения и приближения. Звук шел сверху и сзади, из-за гребня высоты, и близился. Вступал в широкий фарватер тишины, овладевал ею, взбухал огромно — близился. А в ложбине было тихо; там лежала и не двигалась пелена дыма. Минометы перестали бить; кто-то там, какая-то людская сила, невидимая вдалеке, освобождала путь машине, которая близилась. От этого затишья он очнулся — и от низкого, ровного рокота близящейся машины. Он не знал, не мог припомнить, где находится и как уснул. В продолжение часов, возможно дней, его сон был приякорен к огненному свисту и разрывам. Но теперь была только тишина и странно-вкрадчивое вползанье в эту тишь машины. Проясневшими уже глазами он следил, как бесчисленные листья падают, плывут поперек лучей света. Машина была сгустком покоя, странного, вселяющего ужас, и она приближалась. Поворотясь туда, в сторону солнца, он оглядел гребень высоты. Пусто, лишь темнели против солнца очертания холма и деревья, отороченные светом. Звук подступил к гребню, вспучился и перелился через край, сделавшись целостно-простым и оглушающим. Авель упал губами на мокрую холодную листву, его затрясло крупной дрожью. Он потянулся рукой — зачем, сам не знал; пальцы загребли землю и мокрую холодную листву.

И тут, сквозь падающие листья, он увидел машину. Она возникла из-за холма, черной глыбой нависла на солнечном фоне. Выросла, набрала глубину и форму, как некий выброс каменных пород, затмивший солнце, и по контуру ее был холодный блеск света и лиственный трепет.