А теперь надвигалась на него тихая земля, по мере того как светлела, осиянная солнцем. Бледная кромка ночи отступала, поземкой скользила к нему; он стоял в ожидании. Все цветовые грани проступили на холмах, сходящихся к устью каньона. Эта темная щель походила скорее на тень, на сгусток дыма; ничто не говорило о глубине и протяженности каньона, а ведь он нес в себе реку на длине двадцати-тридцати миль. Какое-то время городок еще чернел на пороге дня; затем католическая миссия взблеснула своим остроконечным верхом, и зазвонили к молитве, и восход зажег приречные дома. Но холод льнул к Авелю, ночь за спиной медлила уходить. А на востоке земля была пепельно-светлая и пылало небо. Четок и чист был контур черной месы, от которой начинало свои дуги солнце, облаком бродя по небосводу между летним и зимним стояниями.
На северных холмах показался легковой автомобиль; то прячась, то снова виднеясь, он полз к городку, и только когда проезжал под самым обрывом, шум его стал внятен наверху. Автомобиль повернул в пуэбло, пропетлял улочками, скрылся под деревьями у миссии. Запели все петухи городка, задвигались жители, и ветер принес снизу их слабенькие голоса. От одежды Авеля еще пахло сладким вином. Он двое суток не ел, во рту было скверно. Но утро свежело раздольное, и Авель потер ладонь о ладонь и ощутил струенье крови в жилах.
Долго он стоял и глядел, как земля покоряется свету. Стоял не двигаясь, не думая, лишь глазами ища чего-то… чего-то… Под ним круто падал к шоссе тридцатифутовый откос холма, изборожденный дождевыми рытвинами. Последние лоскутья тени ушли с речного ложа, и утро начало терять свежесть. Он спустился вниз, осыпая камешки и комья земли, напрягая колени. На голову его и руки легла, тяжесть солнца. Долину доверху заполнил сухой свет, и земля стала жесткой и белесой.