День в миссии начался как обычно. Сегодня праздник святых мучеников, и отец Ольгин достал из шкафа алую ризу. Он был небольшого роста, смуглый, с резкими чертами лица; волосы подернуты ранней сединой. Он не был стар, но плечи его ссутулились и движения, походка стали медленными вследствие болезни, поразившей его много лет назад в Мексике, на родине его, — так что с расстояния он казался изнуренным стариком. Один глаз его заволакивала прозрачно-синеватая пленка, веко было сильно приспущено. Если бы не этот изъян, лицо можно было бы считать красивым. Прежде чем войти в ризницу, он загасил окурок сигареты побуревшими от табака пальцами.

В ризнице было холодно, сумрачно. За стеклянным окошком виден был алтарь и старый Франсиско, уже коленопреклоненный у алтаря; в углу ризницы надевал линялую ряску заспанный мальчик по имени Бонифасио. За стенкой слышалось шарканье, покашливанье прихожан, сидящих на скамьях. Время уже было начинать службу. «Andale, hombre»

По мосткам через канаву проехал автомобиль, остановился, и отец Ольгин подошел к наружному окну взглянуть. Сквозь листву деревьев дымно струились лучи солнца; яркими узорами они ложились на землю, а отделяющая двор от улицы сетчатая ограда была увита лиловыми и синими вьюнками. Из автомобиля вышла бледная, черноволосая молодая женщина и осмотрелась кругом. Затем накинула голубую косынку на волосы, открыла калитку и направилась к церкви. Следя зрячим глазом, как она идет через двор, он гадал, кто она такая; раньше он ее здесь не видел. Раздались ее шаги в проходе, он повернулся, взял чашу с причастием и вслед за Бонифасио вошел в алтарь.

Женщина не подошла к причастию, и лицом к лицу он увидел ее лишь потом, у дверей своего дома. Она была старше, чем показалось сперва, и не так уж бледна.