Теперь, глядя и видя, она ощущала, что в этих ударах находит исход какая-то скопившаяся мука тщеты, обида, боль, о которой она и не подозревала. И, перестав уже глядеть, она все еще прислушивалась краем уха. За душным, влажным ароматом розовых лепестков светлел день, не заполненный ничем, кроме Авелева труда. Она примет ванну, почитает жития святых. Возможно, приляжет, подремлет. Все это можно делать под немудреную здешнюю музыку дня и ночи; вот и сейчас слышно гуденье пчел, темный плеск воды — и стук топора, мерный, неустанный.

Сойдя вниз, Анджела бродила по комнатам дома. Когда она оставалась одна в эту предвечернюю пору, то чувствовала себя как-то странно. В гаснущем свете дня она недоуменно задумывалась о себе. Начинали гореть щеки, кружиться голова; живо представив ребенка, растущего в ней, и обхватив руками снизу свой живот, она приближала дитя к сердцу, заговаривала с ним, и голос ее колебался, как пламя свечи. «Родной мой, — говорила она. — О мой родной», — и глядела, не несет ли ветер знаменья беды. Следила за птицами, торопливо чертящими небо, но птицы неизменно улетали, и небо становилось опять пустым и безнадежно вечным.

Стук топора отдавался в мозгу — тупой, короткий звук, возникающий снова и снова. Однажды она видела, как зверь прошлепал у воды, медведь или барсук. Ей бы хотелось дотронуться до мягкой морды медведя, до узких черных губ, до плоской большой головы. Хотелось бы закрыть рукой влажный черный нос, на миг сдержать горячее дыханье медвежьей жизни. Она вышла на веранду и села на каменные ступеньки. Авель рубил, нависая во взмахах. Каньон был высечен из теней. Лучи заката поднялись над садом, ушли к верху стены каньона и рдели там на скальной крутизне. Птичка колибри висела над мальвами; на сад ложились сумерки, стушевывая листья. Анджела вышла в легких, на босу ногу, туфлях, руки и колени ее были голы.

В каньоне подымался холодок, но она не ощущала свежести; ей было отчего-то жарко. Он глубоко всадил лезвие в чурбак и подошел к ней. Сжав губы, она выжидала.