— Нет, вы скажите по совести, разве это не безобразие? — Дядюшка Ахрор даже остановился от возмущения. — Ведь, кроме его собственной «Волги» да машин его гостей, никто и не ездит по переулку. Как люди могут так поступать? Ведь он член партии. Ну как, товарищ учитель, какие меры предлагаете принять? — перешел он вдруг на официальный тон.
— Да вы не волнуйтесь, дядюшка! Я напишу, хороший фельетон напишу! — с жаром сказал я, заразившись волнением собеседника. Сказал и тут же понял, что хватил лишку. Зачем было говорить, что я напишу хороший фельетон?
Я вообще не умею писать фельетонов. Никогда в жизни не писал. И откуда вдруг во мне это самомнение, эта хвастливость?
— Не беспокойтесь, дядюшка Ахрор, я постараюсь, — повторил я свое обещание, но уже далеко не таким уверенным тоном.
— Вы уж простите, что оторвал от дел, — немного успокоившись, сказал дядюшка Ахрор, — но у меня не было другого выхода. Вот если бы я мог сам писать! Читать еще полбеды, а писать, кроме пожеланий да приветов, ничего не получается. По правде говоря, мне и письмо-то нелегко писать. Лучше десять машин хлопка перетаскаю, чем одно письмо напишу.
Некоторое время шли молча. Вообще-то до дома директора промкомбината идти не так уж и далеко. И если пройти задами, то можно добраться минут за пятнадцать. Недаром мы чуть ли не каждый вечер вынуждены были услаждать свой слух звуками дойры и рубаба,
— Может, следует сначала поговорить с этим директором, — заметил дядюшка Ахрор, когда мы уже подходили к дому. — Если хотите, можем пойти месте.