Следом за мной прибежал с работы дядюшка Ахрор и еще с порога закричал, держа в руках газету:

— Муаллим, где же вы? Видали? Напечатали наконец. Посмотрим, как он теперь отвертится. Вот видите, если бы я весь райком на ноги не поднял, может, и до сих пор бы молчали. Ну да я хоть и беспартийный, а у всех там побывал: и у инструкторов, и у дежурных, и к самому секретарю в кабинет прошел! И на редакцию заявление написал, чтобы поинтересовался райком, чем им этот директор так дорог, что они все молчат, ваш материал не печатают.

Теперь мне все стало ясно.

— И совершенно напрасно вы бегали жаловаться, — впервые не мог я скрыть своего недовольства. — Они бы и так напечатали.

— Напрасно? — протянул он, внимательно взглянув на меня. — Нет, дружок, ошибаетесь. Ну да ладно, мы еще поговорим об этом.

С каждым днем все сильнее чувствовалось дыхание осени. В винограднике и в густой листве плодовых деревьев все чаще проглядывали пожелтевшие листья. И только цветы дедушки Зиё продолжали буйно цвести. Особенно хороши были канны. Кажется, они решили во что бы то ни стало оправдать свое имя — огнецветы. Весной, расцветая, они напоминают языки пламени, так же жарко полыхают все лето и даже осенью, скручиваясь в тоненькие стручки, сохраняют свою яркость, напоминают потухающие, но еще живые искорки огня.

— Сынок! — услышал я голос дедушки Зиё. Я оглянулся, но никого во дворе не увидел.

— Я здесь, углум, поднимите голову.

Старик сидел на шиферной крыше. Снизу за виноградными лозами его не было видно.

— Вчера в дождик крыша протекла. Никак не найду, где это она прохудилась.

Я забрался на крышу. Мы довольно быстро нашли место, где протекало, и залатали.

Дедушка Зиё сорвал спелую кисть винограда «хусайни», который считается у нас в Таджикистане лучшим, аккуратно снял бумажный мешочек, спрятал за пазуху, а кисть подал мне.