— Кушайте, углум! Самый лучший виноград, который вам подадут на красивом блюде, вы никогда потом не вспомните. А виноград, который вы съедите, сидя на крыше, сто лет не забудете. Вкус другой.

У дедушки Зиё было хорошее настроение, ему хотелось поговорить, он явно не спешил спускаться и благодушно рассуждал обо всем, что приходило в голову. Я ел виноград, слушал старика и смотрел на город, расстилавшийся перед моими глазами.

Из центра города во все четыре стороны расходились прямые широкие улицы с новыми двухэтажными и трехэтажными домами, тянулись аллеи еще совсем молоденьких деревцев. Где-то неподалеку от нас над строящимся домом возвышался подъемный кран.

Что-то удивительно доброе есть в этих кранах. Недаром люди называют их пахлавонами — богатырями. С ними в нашу республику пришел невиданный до сих пор богатырский размах строительства.

Появившись на каком-нибудь пустыре, кран вытягивается во весь свой длинный рост и, выставив вперед прямые сильные руки, приступает к работе. День ли, ночь ли — ему все едино. Он не боится ни жары, ни холода, ни дождя, ни ветра. И вот вскоре возле него поднимается светлое нарядное здание. А кран, как будто устыдившись своей наготы и худобы, исчезает, чтобы на следующий день его длинные стальные кости появились на новом месте, в новом квартале, там, где еще вчера были лишь глиняные хибары, маленькие и темные.

Солнце грело все жарче. На горизонте медленно покачивались в струящемся воздухе неясные контуры холмов.

— Да… Что это я сказал? — услышал я вдруг голос дедушки Зиё. Мне стало неловко: задумавшись о своем, я не слышал, о чем говорил старик.

— Я говорил, что народ наш расшевелился, задвигался, все он в дороге, все ему некогда, — без моей помощи поймал нить своих рассуждений дедушка Зиё. — В наше время жизнь была медленная, сонная. Люди вроде и не спали, но и нельзя сказать, чтобы бодрствовали, а так, дремали.