Вначале, когда он взял слово, я обрадовался, но, услышав, как неправильно истолковывает он мои слова, рассердился.

«Докладчик сказал, что в редакции работают семь человек. Так неужели же семь грамотных толковых парней не знают, что им надо делать? Неужели сами не могут разобраться, кого надо похвалить, а кого покритиковать? — продолжал Ахрор, горячо жестикулируя. — Он еще сказал, что газета, мол, зеркало общественного мнения. Но если это зеркало, то почему оно не отражает нашей жизни? Почему в газете не пишут, что мы думаем о нашем базаре, о бане, о Доме колхозников или, скажем, об этом самом клубе, в котором мы с вами сидим? Колхозный базар в руках спекулянтов. А что касается Дома колхозников, то над ним даже обезьяны посмеются. Да что там говорить! Писать, что ли, не о чем стало? Слава богу, есть о чем писать. И если газета — зеркало, то пусть она зеркалом и будет. А оберточной бумаги у нас и без нее много».

Я разволновался, хотел сразу же ответить, да заведующий отделом пропаганды не дал слова, говорит:

«Чего кипятишься? Ты лучше успокойся да подумай над тем, что он говорит. Выступает он, правда, резко, но в основном правильно».

Ну, а потом я и сам, честно говоря, был рад, что сгоряча не наговорил лишнего. После выступления дядюшки Ахрора, как мы обычно пишем в газете, прения разгорелись, и конференция прошла на высоком идейном уровне. Так что вы уж не говорите, что я этого Ахрора не знаю. Знаю я его, и не хуже, чем вы.

Все это вспомнилось мне, когда я стоял на хлопковом пункте и обдумывал план будущей статьи. А вокруг кипела работа. Транспортеры плавно несли вверх на огромные бунты канары с хлопком, у машин, у весов, на бунтах с хлопком — всюду работали люди. А между ними уверенно ходил дядюшка Ахрор и отдавал распоряжения. Его громкий бодрый голос раздавался в самых различных уголках хлопкового пункта.