- Но... (О, господи! Где же тут подвох?) Но тогда, вы считаете, для такой книги у нас, в Америке, еще не пришло время?

- Нет, я так не считаю. По-моему, для нее самое время.

- Почему?

- Потому что она написана. Если книга написана, значит, для нее настало время.

- А некоторые наши лучшие критики говорят, еще не время.

- Знаю, что они говорят. Они ошибаются. Вот для них еще не время, только и всего.

- То есть как?

- Очень просто, они ведут счет по времени критики. А книга создается по времени художника. Разное время, разный отсчет.

- По-вашему, критики отстают от времени?

- Да. Отстают от художника.

- Тогда они, пожалуй, не согласятся с вами, что это гениальная книга. Как вы думаете?

- Не знаю. Может быть, и не согласятся. Но это не имеет значения.

- То есть как это - не имеет значения?!

- Да так. Книга хороша, и уничтожить ее нельзя. Стало быть, не важно, что о ней скажут.

- Значит... черт возьми, Хаусер! Если вы не ошиблись, значит, мы совершили замечательное открытие!

- Да, это так. Вы его совершили.

- Но... но... неужели вам больше нечего сказать?!

- Да, нечего. А что тут еще говорить?

Редактор ошеломлен.

- Ничего... только мне казалось, вы-то должны бы радоваться! - И, вконец обескураженный, сдается: - А, ладно! Ладно, Хаусер! Большое вам спасибо!

В издательстве этого не понимали. Просто не могли понять. И наконец отступились - все, кроме Лиса Эдвардса, Лис никогда не отступал, если хотел что-либо понять. Лис по-прежнему, проходя мимо, заглядывал в кабинет Хаусера - крохотную тесную каморку. Сдвинет старую серую шляпу на затылок (Лис всегда работал в шляпе), наклонится, вытянет шею и с тревожным недоумением в светлых зеленоватых глазах уставится на Хаусера, будто перед ним неведомое сказочное чудище со дна морского. Потом повернется и, ухватясь обеими руками за лацканы пиджака, шагает своей дорогой, и во взгляде у него безмерное изумление.