Гиви взмок от непосильных любовных забот. Только два дня назад ему отключили искусственный желудочек сердца, с которым он прожил две недели. Осел должен был интересоваться сексом не больше чучела, стоящего над грядками с пышной столовой зеленью на южной окраине лужайки.

И чучело, и грядки принадлежали старухам-меньшевичкам из вивариума. Они экспериментировали на грядках с овощами, как рассказывал мне Горелик, посильнее, чем мы в операционных, и каждую неделю присылали в лабораторию корзинки с сулугуни и такой роскошной зеленью, что девки-лаборантки, прежде чем выложить на стол, показывали ее всему институту...

Я вновь повернулся к Гиви и прошептал:

- Господи! Только не дай ему умереть на подружке. Я знаю, это прекрасная смерть, так умер Лярошфуко и стал бессмертным, но Гиви должен еще пожить.

Я представлял, как соберу пресс-конференцию, как покажу кассеты с видеозаписью жизни Гиви последних недель и расскажу о потрясающем результате, что стоит сейчас перед ними на задних ногах позади старой ослицы, неуклюже помахивая синеватым пенисом-сервелатом.

Подошел Зяма:

- Я поехал, БД! Этери меня простила. Привезу еду и три бутылки вина.

- Я п-просил одну. Так бескорыстно можно предлагать только испорченный п-парашют.

- Пять, - строго сказал Пол.

- Зачем столько? - Удивился я, чувствуя неладное.

- Он опять ночью делал укол Этери.

- З-з-яма! Вернитесь! F-f-fucking villinges bustard, - заикаясь больше обычного, крикнул я, и все вокруг стало будничным и ненужным... Лабораторная публика демонстративно глазела по сторонам, будто впервые попала сюда. Кто-то начал подбирать разбросанные хирургические инструменты и перевязочный материал. Возле изгороди копошился Гиви.

- Этери! Это правда? Ты же обещала, сукина дочь!