Я уже знал ответ. В мешковатом зеленом халате, одетом на голое тело, с карманами, набитыми деталями от датчиков и косметикой, со слипшимися от пота темными волосами, большим лягушачьим ртом, она молча стояла, глядя куда-то мимо зелеными глазами, с узкими от наркотиков зрачками. Она была нестерпимо хороша и знала об этом, и по привычке переступала длинными ногами, словно не могла найти удобного места. На ней даже не было трусиков под халатом. Они остались на большом столе в моем кабинете, на котором этой ночью мы занимались любовью на протоколах операций, на глянцевых обложках иностранных медицинских журналов, на шероховатых оттисках отечественной печатной продукции, многочисленных письмах, среди куч сосудистых протезов, разбросанных всюду титановых клапанов сердца, искусственных желудочков, которые я называл соковыжималками, каких-то трубок и прочей ерунды, которой всегда был завален этот стол.

Она терпеть не могла удобный, старинной работы кожаный диван и такие же кресла, стоявшие в кабинете: из-за скрипа или стойкого запаха кожи или из-за того, что в этих креслах перебывали многие из моих аспиранток, лаборанток и операционных сестер, о чем ей сразу поведал лабораторный люд.

Она предпочитала садиться на край стола или просто задирала свою совершенную ногу, ожидая, когда мои руки оторвут ее от пола и она повиснет, обвив мою спину ногами, поглаживая грудки и судорожно тыкая в пах свободной рукой, пока не нащупает затвердевший пульсирующий пенис и, привычно ухватившись за него, не введет в себя.

Этери никогда не стонала и не кричала. Когда ее настигал оргазм, она замирала на мгновенье, и руки снова появлялись на моей шее, а я возвращал их вниз, чтоб поскорей достичь блаженства. Она старательно помогала, но ей уже было не интересно. Как только я испускал вздох облегчения, она начинала надевать зеленый халат, позвякивающий железками. Сперма текла по ногам, но она считала ниже своего достоинства вытирать промежность салфетками при мне.