— А чего же обижаться? Дело такое — обидами отряда не сколотишь. А только если бы я был немножко помоложе, я бы не усидел дома. — Коваль, покряхтывая, привалился к плечу Андрея и пожаловался ему: — Смотрю я, паря, должно, заклек мой сотейник. Давно бы надо заровнять, да все скотиняки ни у кого не выпрошу — все сами сеют. Уж насилу достал себе меринка, да и то завтра к обеду велели представить.

— Уж коли не угрызешь, мы с Филиппом подсобим тебе. — Андрей — друг Якова, и что требуется для него по кузне, Коваль делает по-свойски. — Нам это в два счета: бороны у нас с собой.

— Ну ладно. Попробую сам. Уж если не выйдет, тогда к вам приду. Нате вот, закурите табачку, да я пойду. А то вы отдыхаете, а я еще не работал. — Яков вытащил из кармана кисет, оделил их табаком и ушел.

Пахари полдневали. Сидели под арбой на раскинутом зипуне. Меж ними лежала сумка с хлебом, кусок ветчины и рядом — горшок с кислым молоком. Филипп резал ветчину, Андрей ел. Есть он был большой мастак. Когда он впервые попал на службу, одной порции ему ни за что не хватало. Каждый раз он ходил на кухню, клял поваров за то, что они дают слишком мало, и выпрашивал «добавок». Врач вызвал его к себе, ощупал, как барышник мерина, почмокал сухими губами и дал распоряжение выписывать на него две порции.

— Ты чего ж отстаешь? — жмурясь, говорил Филипп. — Я уж три ломтя отрезал, а ты все один жуешь.

— Ты жри сам, — чавкал Андрей, — поправляйся. Ешь больше сала, чтоб… меньше спала. А мне что — я человек обженатый.

— Обженатый. То-то ты и радовался. Готов был хоть утопиться.

— Ничего, она догадливая: взяла и померла. А хорошая была баба, царство ей небесное, хоть и рябая.

Из-за арбы, тараща глаза, выскочил Захарка. На одних пальчиках — чтоб не услышали — он подпрыгнул к Филиппу, вцепился в плечо и пискнул, пыжась сделать свой голос грубым:

— Вы чего делаете, а?