Захарка ел и удивлялся: никогда дома таких сладких хлебов не пекут.

— А будешь ли ты водить быков — этого я не знаю. Об этом нужно у них самих спросить. Захотят ли они ходить рядом с тобой. Да и боюсь, как бы ты им ноги не поотдавил. Как? Не разговаривают? Они, брат, иногда разговаривают: наступят тебе на ногу, вот ты и заговоришь не тем голосом. Нешто верхом на рябого тебя посадим?

— Да ведь у него рога-а! Филипп захохотал:

— Ну что ж что рога. Рога на голове, а на спине — нету.

И Захарка согласился.

Идя за плугом, Филипп кидал в сторону Арчаковых косые вороватые взгляды. Они гнали первую борозду. Передних быков вела Варвара, колесных — Семен, а сам Арчаков управлял плугом. Филипп выждал, когда на него никто не смотрел, и незаметно помахал Варваре рукой. Она глядела в его сторону и ответила тем же…

Вдруг Арчаков заорал на все поле:

— Цоб, цобе, куда там поехала!

И Филипп понял: Варвара засмотрелась и увела в сторону. До самого конца загона Филипп шепотком поминал «топтуна», посылая ему всяческие проклятия и пожелания скорее околеть, а Варвару называл самыми нежными, ласковыми именами, какие только мог придумать.

Филипп хорошо знал, что Варвара сама не рада, что попала в приемные дочери к такому отцу. Арчаков был «жила», как казаки называют. Батраки у него не знали ни дня, ни ночи. Вместе с ними работала и Варвара. Еще до службы она жаловалась Филиппу: «Измучил, никак не дает отдохнуть. Людям и праздник, и все, а мы только и знаем, что ворочаем».

Помнит Филипп: бывало, осенью, когда готовят под зябь, ночь темная-темная, под рукой быка не видать, никто уже не пашет, все отпрягут, а над загоном Арчаковых неумолчно висит: «Цо-об! Цобе-е!» Укроешься с головой, чтоб не слыхать этой тягучей тоски, заснешь; потом проснешься, и еще раз уснешь и проснешься, а они все цобекают.