Жаркая и возбужденная Варвара, тяжело дыша, привалилась к его плечу. Он положил неумелую руку на ее шею. «Ведь мы последний вечер с тобой вместе, — прижимаясь к ней, сказал он, — завтра мне в полк». Она вздрогнула, повернула к нему свое испуганное лицо. Глаза ее часто заморгали, и в них показались слезы. Молча она потянулась к нему робкими губами, а он, сильный и порывистый, крепко, как мог, обнимал ее… Но это было давно. Так давно, будто был только сон.

А может быть, и не то совсем. Может быть, Варвара никогда о том и не вспоминает. Ведь девичья память, говорят, что июньская ночь, — коротка, а душа что осенние сумерки. Может быть, совсем иное бередит ее сердце. И Филипп поморщился.

— Ты что делаешь, — подбежав к нему, крикнул Андрей, — ведь ты кашу сжег!

— У, черт… Как же скоро. — Филипп отвернулся от Андрея и заглянул в котел. Воды в нем уже не было, и от краев отставали черные, поджаренные плиты пшена. — Ну ничего. Клади больше масла, исправится.

— Испра-авится. Эх, ты! — улыбаясь, передразнил Андрей. — А еще урядник. Какой же из тебя к шуту урядник, каши не умеешь сварить. — Он сбросил с таганка котел, раскинул на подстилку зипун и полез на арбу за кислым молоком.

Ночью Филипп должен стеречь быков. Так они условились с Андреем: по очереди. Прошлой ночью стерег Андрей. Пока ужинали, стало совсем темно. По зипуну прыгали кузнечики, ползали букашки, попадали в миску, в котел, в ложки. Филипп, хмуря брови, мотал ложкой, недовольно бурчал.

— Ох, ты и брезгливый, посмотрю я, — чавкая, скалил зубы Андрей. — Ну, чего ты плескаешь, скажи? Божья тварь, не чья-нибудь. Навар будет жирнее. Иной кузнечик слаще рыбьего хрящика: хруп-хруп! Вкусно!

— Ну и лопай божью тварь, хрупай. — Филипп стряхнул с колен крошки и поднялся. — Пойду к быкам, а то их не видать что-то.

— Иди. А я поем и спать завалюсь. Отдохнувшие быки убрели далеко. Филипп нагнал их, когда они спускались в прудовую балку, к воде.