"Боже, - подумал мужчина, содрогнувшись на миг в душе своей, - Не повтори в нем, Боже, мою судьбу".

Ему даже не пришло в голову, что сына можно усадить к себе на колени, утереть ему слезы, приласкать... Да мало ли что можно... Мало ли что на его месте сделали бы другие, нормальные отцы. Он вспомнил об этом запоздало: мальчик перестал плакать и теперь сидел рядом, мрачный, тяжелым, недетским взглядом упираясь в мохнатые ели напротив скамейки.

Мужчина тяжело вздохнул, чувствуя свою беспомощность и заискивающе произнес:

-Хочешь, немного погуляем?.. Хочешь на бульвар пойдем? - он говорил заискивающе, как жизнь научила говорить его с людьми, потому, что с собственным сыном говорить жизнь его еще не научила.

А мальчик, расслышав эту фальшивую нотку в его голосе, передернулся, она больно ударила по душе его, захлестнула горло. Он презрительно хмыкнул, решив, что своим презрением перечеркивает фальшь, невольно прозвучавшую в голосе отца. Но мужчина уже перестал заглядывать ему в лицо и никак не среагировал, а может, даже не расслышал, и мальчик понял, что не удалось, так резанувшая душу фальшь, исходящая от родного человека, и осталась висеть в воздухе между ними, звеня в его ушах. Подчеркнуто-равнодушным голосом мальчик ответил:

- Что ж, пойдем.

Отец, как ему показалось, даже обрадовался тому, что мальчик среагировал на его слова, тут же резво поднялся со скамейки, взял вялую руку мальчика в свою и сказал:

- Конечно, так сидеть - замерзнуть можно, лучше погуляем. Мальчик убрал руку, спрятал в карман.

- Не маленький, - хмуро произнес он. - Так пойдем.

- Ты карман запачкаешь, - сказал тоскливо мужчина и потом с огромным усилием спросил, - Я, может, обидел тебя чем-нибудь?

- Нет! - крикнул мальчик, выплеснув в крике всю накопившуюся в душе горечь.

- Что же ты кричишь? - тихо, устало спросил мужчина и вдруг подумал, что ничего ведь не знает про этого мальчика, не понимает его и может, даже не старается понять, и где уж ему разгадывать малейшие движения его души, распознавать странности поведения.