- У нас в ЛИТМО был случай. Одного клиента, - рассказывал Гена, исключили за пьянку. Он целый год на производстве вкалывал. Потом явился к декану, вернее - к замдекану. А замдекана ему говорит: "Я на тебе крест поставил. Значит, ты мой крестник..." Правда же, смешно?
- Очень, - сказала Варя.
Через несколько минут Гена Лосик попрощался и вышел. Его встретила улица, тронутая бедным осенним солнцем.
ИЗ ГОЛУБОГО ДНЕВНИКА ЗВЯГИНОЙ ВАРИ
" И все-таки, мой современник, маячь прекрасна! И в ней есть. есть, есть место подвигу! Я чувствовала это, заглядывая в наивные близорукие глазе одного милого юноши. Словно почтовый голубь залетел он в форточку моей холодной кельи...
Мы говорили о пустяках, о книгах, об экзистенциализме. Разговор шел на сплошном подтексте.
Он смотрел на меня. Я чувствовала - ребенок становится мужчиной. Еще секунда, и я услышу бурные признания. О, Зигмунд Фрейд, увидев это, подпрыгнул бы от счастья... И тут я шепнула себе:
"Никогда! Этот мальчик не увидит суровой изнанки жизни! Не станет жертвой лицемерия! Не ощутит всей пошлости этого мира!"
Я встала и распахнула дверь. На полированной стенке клавесина блеснуло мое отражение.
Юноша горестно взглянул на меня, круто повернулся, и через секунду я услышала на лестнице его быстрые шаги.
Чтобы успокоиться, мне пришлось долго листать альбом репродукций Ван Гога.
Мы избежали того, что неминуемо должно было случиться..."
На тротуаре грудой лежали вещи. Фикус зеленел среди мебели, как тополь в районе новостроек. Майор с режиссером курили в тени от пивного ларька. Лосик, сидя на корточках, перелистывал югославский журнал. - Так, - сказала Варя, - пойду взгляну... Она зашагала вверх, касаясь холодных перил. Оглядела стены в прихожей. Мысленно простилась с каждой трещиной. Прошла коридором, узким и тесным от детских игрушек, велосипеда, лохани, сундуков, развалившегося ничейного шкафа. Оказалась в комнате, неожиданно просторной и светлой, как льдина. Там валялись аптекарские флаконы, обломки грампластинок, не сколько мятых бумажек и потемневший кусок сахара...