Она умылась и вдруг помолодела без косметики. Потом захлопнула дверь и ушла, не оглядываясь.

Был час, когда лишь начинает темнеть, а машины уже ездят с зажженными фарами. Вещи лежали около грузовика, бесцельные и неорганизованные, как трофеи. Вот только роскоши им не хватало. Даже мебель, импортная, гладкая, с пестрыми отражениями улицы, внушала тоску. Малиновский, размышляя, уселся на кожаный пуф:

"Переезд катастрофически обесценивает вещи. В ходе переезда рождается леденящее душу наименование - скарб..."

Кузьменко вдруг обеспокоенно шевельнулся и сказал Малиновскому:

- Фильмов жизненных мало.

- Не понимаю.

- Я говорю, картин хороших нет. Вот тут смотрел однажды, у него квартира, у нее квартира, шифоньер, диван, трюмо... и все недовольны, ла-ла-ла да ла-ла-ла...

- Не видел. Не берусь судить, - ответил Малиновский, - думаю, что в фильме могли быть затронуты проблемы... этического характера...

- У нас в ЛИТМО был юмор, - перебил Гена. - один клиент сдавал экзамен по начерталке. Доцент Юдович выслушал его и головой качает. "Плохо, Садиков, два". А Витька Садиков наклонился к доценту и тихо говорит: "Поставьте тройку". Правда, смешно?

- Забавно, - сказал Малиновский.

- Ученье - свет, - небрежно высказался Кузьменко.

Варя разбудила шофера. Тот неохотно перешагнул через борт и оказался в кузове машины.

- Але! Подавайте! - сказал он, утвердившись над всеми. И тотчас Малиновский, словно под гипнозом, взялся за ручки эмалированной кастрюли.

- Ложи на место, - приказал шофер, - кидайте оттоманку и сервант!

Он поставил громоздкие вещи у бортов, ловко рассовал книги. Страхуя зеркало подушками, уложил между кабиной и шкафом диванный валик. Потом лениво спрыгнул на асфальт и оглядел внушительных размеров дзот, точнее баррикаду. Торшер покачивался, как знамя...