– Не знаю. Я же сказал, что не знаю. Вот про конфеты знаю.

И поскольку в темных глазах я снова заметил колебание, пришлось прибегнуть к эксперименту:

– Смотри: разворачиваю конфетку, кладу в рот и – готово! Ну и что? Разве я заболел сахарной болезнью?

Девочку рассмешила моя глупая выходка. Смех был тихий, как у человека, который не привык смеяться. Но конфетку она взяла.

– Ты опять работаешь… – сказал я, увидев на кровати кусок простой белой материи и два клубка ниток – зеленых и красных. – Вышиваешь?

– Передник.

– Любишь вышивать?

– Не знаю…

– А кем ты станешь, когда вырастешь?

– Швеей.

– Неужели?

– Да. В той же мастерской, где работает бабушка. Там шьют детскую одежду.

– Зачем же становиться швеей, если тебе это дело не нравится?

– Потому… потому что мы бедные.

– И что из того?

– Бабушка говорит, что бедные должны по одежке протягивать ножки, а не гоняться за химерами…

«Как твой отец», – мысленно дополнил я бабушку.

– Тебе нравится в мастерской?

Девочка подняла на меня свои взрослые глаза, потом отвела взгляд и сказала:

– Там очень темно…

Последний раз, кажется, я видел Камелию весной. Поздней весной, потому что в тот день было очень тепло. Девочка, очевидно, по дороге из школы зашла в магазин. В одной руке она несла портфель – из тех, картонных, на которых написано традиционное: «Учение – свет, неучение – тьма», а в другой маленькую сетку, в которой лежала половинка буханки выдаваемого по «моим» карточкам хлеба, твердого и тяжелого, как кирпич, и какой-то промокший сверток.

– Я уже без ног от этих очередей… – Она говорила как взрослая. – Сейчас поедим с бабушкой хлеба с брынзой.

Пока Камелия говорила это, ее взгляд невольно остановился на продавце мороженого, который стоял со своей тележкой на противоположной стороне улицы, в тени пыльной акации, и сейчас обслуживал трех маленьких покупателей. Наполнив вафельные стаканчики ванильным мороженым, сверху для красоты и вкуса он положил по ложечке малинового.