Причина краха была совершенно очевидна, но только не мне. Помнится, однажды я попытался обстоятельно и глубокомысленно обсудить этот вопрос с отцом.
Разговор, как обычно, начался во время обеда. Мы с братом уплетали свежий окорок, только что принесенный из колбасной. Окорок предназначался для нас двоих, поскольку отец мясо не любил. Он жевал постную стручковую фасоль, которую приготовил собственноручно: слуга наш запил и вот уже два дня дома не появлялся. Отец ел молча, старательно работая челюстями, а я, уписывая окорок, развивал свою теорию:
– Нет ничего труднее, чем выстроить интригу… Думаешь, думаешь, и когда наконец придумаешь, оказывается: что-то подобное где-то уже читал… Видно, все, что можно придумать, уже придумали до тебя…
– Да, – глухо ответил отец, что на его языке совсем не обязательно означало «да».
Наконец, дожевав очередную ложку фасоли, он добавил:
– И все же во всем мире продолжают выходить романы, интриги которых не обязательно заимствованы у кого-то.
– В конечном счете они оказываются интерпретацией уже известных сюжетов.
– В искусстве интерпретация очень часто имеет довольно важное значение, – заметил Старик, отправляя в рот очередную порцию фасоли.
– Я хочу сказать, что набор человеческих поступков ограничен определенным числом комбинаций, все они давно известны и ничего нового придумать нельзя.
– То же самое можно сказать о кофе, – подал голос брат.
– Описано то, что уже случалось, – сказал Старик, бросил на меня взгляд, отвернулся и принялся, рассматривать что-то в углу комнаты. – Мы должны подмечать отличное от того, что уже было. А те, кто придет нам на смену, будут подмечать особенности своего времени, и оно, вероятно, окажется не таким, как наше. Я же сказал: интерпретация в искусстве – вещь важная.