Лабульбен не произнес ни слова. Я чувствовал, что его маленькая душа тылового солдата, подстерегаемого проверочными комиссиями, цепенеет в ужасе перед этим зрелищем.

— А где же улица Гамбетты? — спросил я, чтобы нарушить молчание.

Наконец-то ее разыскали. Это была одна из улиц грязного предместья, где грязные постройки чередовались с пустырями. В каком-то кафе фонограф пел:

— А ты говоришь! — сказал какой-то капрал, выходя с солдатом из этого кафе.

Они злобно поглядели на наш автомобиль.

— Наконец-то! — сказал Лабульбен, останавливая машину у дома с номером 41.

И, утирая пот, прибавил:

— Не рано.

— Войдите, — сказал я ему, — и спросите, здесь ли он. Я не тронусь с места, пока вы не узнаете наверное.

Он повиновался и вскоре затем вернулся, сияя:

— Здесь! Он ждет нас.

№ 41 на улице Гамбетты — громадный небоскреб, высящийся над железной дорогой. На темной лестнице уже зажгли газ.

— На пятом этаже, — шепнул мне Лабульбен.

— Так я и думал, — ответил я сердито.

Из комнаты, куда нас ввели, открывался далекий вид на снежный пейзаж, белый с черным. Прямо под нами был вокзал со всем его хаосом людей и материалов. Виднелись громадные темные купола сараев для локомотивов, — никогда его не забудут прошедшие через Нуази-ле-Сэк.

— Как все это безобразно! — сказал Венсан Лабульбен.

— Да, Фридландское авеню лучше.

Мы сразу замолкли. Маленькая дверь приотворилась. Вошел г-н Теранс.

— Тысяча извинений, господа!

Он повторил:

— Тысяча извинений!

— Право, мы думали, что уж никогда вас не разыщем, — сказал Венсан.